Южно-Уральская Ассоциация генеалогов-любителей. Город Челябинск 
 
 
 
 
 
Главное меню
Главная страница
Первый шаг в генеалогии
Союз краеведов и генеалогов Урала и Зауралья
Газета "Союзная мысль"
Музей "Дети войны"
Об Ассоциации и о нашей библиотеке
Лидеры Ассоциации
Гость Ассоциации
Краеведы и генеалоги Курганской области
Краеведы и исследователи Оренбургской области
Исследователи Свердловской области
Краеведы и генеалоги Челябинской области
Летописи Курганской области
Летописи Челябинской области
Летописи Приуралья
Лучшие статьи журналистов
Забытые слова
Старообрядчество на Южном Урала
Территория Оренбургского казачьего войска
Народное творчество
Экологические бедствия Челябинской области
Работа сайта
Контакты
Поиск
Содружественные сайты
Гостевая книга
Баннеры
Авторизация





Забыли пароль?

Rambler's Top100
Главная страница arrow Краевед из Юргамыша Плотников С.В. arrow Глава № 8 из книги «Живая летопись села Скоблино» (в сокращении).
Глава № 8 из книги «Живая летопись села Скоблино» (в сокращении).
8.9.2. *Беда.
Скитания по Сибири.
Воспоминания Багрецова Ивана Васильевича, жителя села Скоблино.
...19 января 1933 года состоялся суд над отцом. Отец не сумел доказать свою невиновность. Время было жёсткое. Характеристики были такие, что его судили, как кулака. Присудили к конфискации движимого и недвижимого имущества и запретили проживать в пяти близлежащих районах (Юргамышском, Куртамышском, Мишкинском, Курганском и ещё каком-то, не помню) сроком на 5 лет.
        Дом описали и продали с торгов. Не помню, сразу ли или потом, но он достался Петру Степановичу Букину. Корову тоже продали, скудные запасы хлеба и картофеля выгребли и увезли. Личные вещи, которые получше, продали. Нам оставили верхнюю зимнюю одежду, валенки, летнюю обувь, носки, чулки, несколько пар белья и самую необходимую посуду. Отца отпустили из предварительного заключения, он приделал к сундуку полозья,
сделал небольшой ящик с полозками. Все оставленные нам вещи уложили в сундук и ящик, и 13 февраля 1933 года, гонимые передувающим дорогу ветром, мы вышли из дому в направлении деревни Гагарье. 12 км до д. Гагарье мы шли весь день. Мать с отцом везли сундук, мы с Николаем ящик. На небе выяснились звёзды, когда мы пришли в Гагарье. Ночевали две ночи у старых родственников отца по Пелагее Филипповне, у её сестры Агафьи Филипповны Хохловой.
    А потом пошли в Затоболье и так ходили целую зиму по Затоболью (Глядянский район), от деревни до деревни, не зная, где будем ночевать предстоящую ночь, в бане или в избе? Отцу были выданы такие документы, что его нигде на работу не принимали. В частности, в Алабугский совхоз (2-ая ферма, где мы потом жили) управляющий его принял, отец две недели проработал, наделал им вил, граблей, насадил косы на черенки и т. д. Но приехал директор Федотов, и отца в совхоз не принял, сказав, что им такие, как он, не нужны. Мы подались в Курган с намерением уехать в Сибирь. В Кургане отец потерял кошелёк с остававшимися деньгами и документами. Мать, Николай и я вернулись в Скоблино, чтобы выхлопотать новые документы на отца и всю семью. Отец остался в Кургане. Мама выхлопотала документы, и мы поехали обратно в Курган, встретились с отцом и уехали в Омскую область. Были в Исилькуле, в Москаленках, но и тут отец работы нигде не нашёл. К осени доехали до станции Чаны, отец сделал тележку, и от деревни до деревни пошли на север Новосибирской области. В селе Венгерово две недели жили в бане. Потом пошли в Киштовский район. Дошли до деревни Морозовой уже по снегу, и тут Николай заболел сыпным тифом, потом заболела и мама. Из-за их болезни нас на квартиру никто не пускал. Жили в бане, топившейся по-чёрному. Потом заболел и отец. Я один остался на ногах, ходил по миру, кормил и поил всю больную семью, топил баню.
        Наконец, выздоровел Николай, потом мама, но заболел тифом я. Короче, вся семья переболела, живя в курной бане в суровые зимние морозы. Муки мы перенесли немалые. Во время топки бани
из-за дыма все выползали на улицу и мёрзли, холодные и голодные.
После выздоровления отец в д. Кучумовой (Йрынцас) нашёл квартиру, в конце января 1934 года мы перешли в д. Кучумову, стали жить у добрейших людей Зверевых: Анны Дмитриевны с сыном Иваном и Евдокии Дмитриевны, её сестры. Евдокия Дмитриевна, или просто Дуня, была абсолютно слепая, я стал её поводырём. Они были двоеданы-кержаки. Жили ещё единолично, очень бедно (у них украли последнюю лошадёнку) и помочь нам материально не могли. Спасибо им за тёплый кров и доброе, душевное слово!
       Весной отец, мама и Николай ушли ближе к Киштовке, а я остался в Кучумово у Зверевых. Я ходил по миру, сам ел куски и им давал кусков, а они давали мне приварок. Когда Дуне надо было идти далеко, я её водил.
Она у двоеданов была кем-то вроде попа, знала все молитвы и меня учила креститься по-двоедански. Она меня любила.*
       В Киштовке было ещё много единоличников, они не требовали документов, и все трое: отец, мама и Николай - помогали единоличникам убирать урожай, косить и вязать в снопы рожь, крючить горох и класть его на шаромы, после уборки пасли скот в деревне Макаровка. На зиму решили остановиться в д. Верх-Тарка Киштовского района. В начале ноября мама пришла в Кучумову за мной (70 км) и на тележке привезла шестиведёрную кадушку черёмухи Зверевым в знак благодарности. Дуня на память мне связала носки из белой шерсти Ягушки-покормушки, которую я постоянно пас. И это для меня была великая радость - тёплые носки. Потом мы с мамой распрощались со Зверевыми и ушли пешком в Верх-Тарку, где были отец и Николай.
   В Верх-Тарке мы устроились на квартиру к Таисье Кокориной. Это была семья раскулаченных из д. Камаган. Муж Таисьи, Кокорин Иван Васильевич, однорукий, при переправе через реку Тару не справился с управлением лодки и утонул. Свёкор умер в Сибири. Сама Таисья, женщина лет 40-45 жила случайными заработками, т. к. на работу её не принимали. Собирала ягоды, грибы, кедровые орехи. Свекровь её, Парасковья Николаевна, старуха лет 65-70, ещё крепкая здоровьем, очень жизнестойкого характера, шутниха, в основном пряла лён в люди.
   Их дети: Степан, Анна и Маша, 12-ти, 10-ти и 7-ми лет.
Когда мы с мамой пришли в Верх-Тарку, отца и Николая там ещё не было, они допасывали в Макаровке скот. Там жители пасли подённо, и никому неохота было пасти самому, нанимали Николая с отцом, это давало им прокорм, а может, и ночлег.
Итак, мы решили зимовать у Кокориных в Верх-Тарке. Следует сказать, что представляла их изба.

_______________

*Мне много раз приходилось слышать и от Вани и от свекрови тёплые воспоминания об этих людях. Например, сама Дуня не могла ходить по грузди, но с удовольствием принимала участие в их разборке и мытье, когда кто-нибудь приносил из леса. Найдёт крохотный, ядрёный груздок и говорит: «Ваня, это ты!». Затем выберет побольше: «Это Коля». Затем выберет большущий, с загнутыми краями старый груздище: «А это дедушко Василий!». И хохочет - довольная. (Н.Л. Багрецова).
    Изба была 5 м на 4 м, вытянута с запада на восток. Стены из пластов. Пол земляной. Внутри избы в углах и в простенках стояли стойки, посреди избы тоже ряд стоек, на них были положены матки и потолок-накатник из круглых бревен. Потолок был засыпан землёй, крыша плоская. Поэтому в проливные дожди вся крыша промокала и вся вода была в избе. Вечно было сыро, везде капала вода, воздух был сырой, душный, спёртый. Все ютились обычно на нарах. Сырой воздух и обилие укромных мест способствовали размножению огромного количества сверчков, блох, клопов и тараканов, последние оккупировали место у печи, но ползали всюду. Над плоской крышей избы возвышался высокий глинобитный дымник с вьюшкой-захлобучкой типа большой сковороды. Залезали на избу, вьюшку захлобучивали на дымник, и выход дыма и тепла из печи прекращался. А т. к. из экономии тепла эту захлобучку производили рано, в печи всегда ещё оставалось много непрогоревших углей, то начиналось усиленное выделение угарного газа, и мы, особенно ребятишки, ежедневно угорали, особенно зимой. Нас сильно рвало, при ходьбе бросало из стороны в сторону. Полураздетые, выползали мы зимой на улицу, там простывали и целую зиму кашляли. Чтобы избавиться от кашля, мы рвали торчащие из-под снега стебли крапивы, подсушивали их и курили в присутствии родителей, которые сами поощряли это лечебное курение.
   Поэтому с детских лет я негодую и нападаю на людей, которые, истопив печь, рано закрывают печную трубу. Вот так болезненно-угарно отразилась на нас эта зима 1934-35 года в землянке Кокориных.
    Как бы то ни было, жизнь своё брала. Мы каждый день хотели есть. Нужно было жить. Брат Николай ходил учиться зимой в 4-ый класс Верх-Тарской школы, Степан Кокорин - во 2-й класс. Ещё жил у нас на квартире парень Софрон (Софка), он ходил в 7-ой  класс. Софка был тоже из семьи сосланных кулаков, выходцев из деревни Вехти Куртамышского района Челябинской области. Софку Таисья пустила из тех соображений, что отец его платил за квартиру деньгами и некоторым количеством мяса, что при бедственном положении семьи Таисьи было большой ценностью. Вот мы на этих метрах и ютились всю зиму, 10 человек!
     Отца по-прежнему ни в Верх-Тарке, ни за её пределами на постоянную работу не принимали, в колхоз тоже. Он перебивался случайными заработками, если был здоров. Кому стайку срубит, кому сени прирубит, кому ворота сделает, кому рамы в окна, кому кадушку смастерит. Но у него не было специальной мастерской, он работал на морозе, часто простывал. Да и двухпаховая грыжа, старые, очень серьёзные болезни не позволяли ему браться за крупные подряды одному. Ведь человек-то он был изношенный, хотя ему было в то время 58 лет!
     Как я оценивал раньше и как оцениваю сейчас действия отца Василия Савельевича тех лет, через 51 год моей жизни? Я давно понял отца, что он психологически был крестьянин до корней волос и до последней нервной клеточки. Он не мыслил себя вне крестьянской жизни. После высылки он не мог устроиться на крестьянскую работу, документы и характеристики не дали такой возможности. И он решил выжидать окончания срока высылки и возвратиться на родину. Надо полагать и тяга к родине у него была, хотя земляки обошлись с ним хуже некуда. Мне моё чутьё подсказывает, что он действовал правильно.*
   Чем занимался я в эту зиму? Зимой продовольствия в семье не было, поэтому я каждый день ходил по миру. Одновременно с этим я стал прясть исполу отрепи на половики - половину хозяевам, половину себе.
     Конечно, инициатива была со стороны матери. Несколько мотов пряжи я напрял за репу. Главное соревнование было между мной и Анкой Кокориной, кто больше напрядёт. Конечно, родители наши всячески это прядильное соцсоревнование поддерживали, и мы старались, усердствовали друг перед другом. Чтобы хорошо скручивалась отрепная нить (отрепи - это короткие волокна льна с большим содержанием костики, т. е. коротких одревесневших обломков стебля), нужно было очень хорошо крутить веретено и обильно смачивать нить слюной. Чтобы больше выделялось слюны, жевали хвойную смолу (серу). Но и жевание серы не достигало нужной цели, секреторная деятельность слюнных желез иссякала. Тогда мы ставили на нары глиняные стаканчики с водой и макали пальцы левых рук в воду. Кожа на пальцах от постоянного
 ___________
*Николай был не согласен с этим. Он как-то при мне высказывался, что чем таскаться по Сибири, надо было прибиваться в город, на производство, не мучились бы столько, лучше получили бы образование и т. д. (Н.Л. Багрецова).

смачивания водой и постоянного кручения костричной нити лопалась, куски кожи закручивались в нить, и получались большие кровоточащие раны на пальцах рук, долго не заживавшие.
     В Верх-Тарке была хорошая маслёна, т. е. предприятие, где били масло из масличных культур (рыжика,* льна, конопли, подсолнечника, горчицы и др.). Больше всего сеяли рыжика, и, следовательно, масло было в основном рыжиковое, горьковатое, т. к. рыжик из семейства крестоцветных.
     Обычно я обойду деревню по миру, насобираю кусков, прихожу на маслёну, кому-нибудь погоняю лошадей на приводе маслёны и, заработав несколько помакушек, ухожу домой. Помакушка - от слова «макать», т. е. право обмакнуть несколько раз кусок в масло и съесть. Однажды со мной
приключился неприятный курьёз.
     В тот день на маслёну приехало много молодых мужчин, парней и девок. Но они были ленивы гонять лошадей и, увидев меня, что я гоняю другим лошадей, давай меня уговаривать, чтобы я гонял их лошадей, а мы, мол, потом досыта накормим тебя и хлебом, и маслом. Я целый день гонял лошадей до вечера, то одному, то другому. И уже порядком закружился, ходя по кругу за лошадьми. Но тут подошли ещё двое: одна бойкая красивая девка и бойкий речистый парень. Я не устоял, прогонял и их лошадей, пока били их забойки с маслом.
     Поздно вечером закончилась работа. И естественно, я сгоряча, голодный, бросился на мягкий пшеничный хлеб и парное рыжиковое масло. И съел большой кусок хлеба и вымакал немало масла. Но эти красивые парень с девкой решили сыграть со мной злую шутку, «обкормить» меня маслом. Они не пожалели мягкого хлеба, на глазах окружающих стали подкладывать мне хлеба и подливать масла. Вначале я не заметил подвоха и ел. Но враз меня от масла отбило, и я не захотел eго, и в то же время я заметил, что они как-то по-особенному ехидно уговаривали меня есть. Я остановился. Меня затошнило и стало беспрестанно рвать, выворачивая желудок наизнанку. Заметив неладное, эти молодые люди быстро смотались, и со мной стали отваживаться какие-то пожилые мужчины и женщины. Они долго со мной возились
_____________

* Рыжик - объяснение слова имеется в словаре В. Даля: «растение Camelina sativa, из семян коего бьют масло: рыжей, зеленый жабник, кашка, коровья-трава, режуха, резуха, резъ». (С.В. Плотников).
(о врачебной помощи тогда и речи быть не могло), и только глубокой ночью я еле-еле приполз домой с больной головой и больным желудком.
      Дома я рассказал, что со мной было. Несколько дней я сильно болел и никуда не ходил. Понос и рвота мучили меня. Но потом прошло, и я вновь бывал на маслёне, но такой жадности уже не проявлял, т. к. даже запах рыжикового масла вызывал во мне отвращение. Заработанное масло я собирал в чекушку и приносил домой. Потом, когда семена масличных кончились, маслена работать не стала. Но всё же я и сейчас помню, как была построена сибирская маслёна, и если бы пришлось строить, то сделал бы её по типу Верх-Тарской.
     Итак, всю зиму 1934-35 годов мы жили у Кокориных. Рано утром я ходил по миру собирать то, что подадут. В каждом доме я дважды молился, первый раз - прося милостыню, а второй - в знак благодарности за подаяние. Один еврей был особенно дотошным, он всё хотел увидеть, каким крестом я крещусь, мирским или двоеданским? Обычно двоеданы по миру не ходили. Вот он и любопытствовал, почему я крещусь двоеданским крестом. Это было влияние Дуни Зверевой из д. Кучумовой (Ирынцас), т. к. она учила, что истинная вера в Бога - это старая двоеданская вера. А я ей очень верил. В том, что Бог есть, я не сомневался. И если кто-то говорил, что Бога нет, я искренне считал, что Бог его накажет.
     После обхода одной из частей деревни, а деревня была очень большая, дворов 250-300, я приходил домой и садился прясть надоевшие мне льняные отрепи. Но надо, значит, надо. Потом из заработанной мной пряжки, мать выткала большой полог, - необходимую в хозяйстве вещь.
     Кое-как скоротав зиму, весной мы немного ожили. Появились саранки (лилии), пучки, медунки, щавель, лук-чеснок, черемша. Мы перешли на питание этими травами. Однажды мы ходили копать саранки. Лопата была тяжёлая, скована из лемеха плуга и на черенке была насажена без гвоздика. Лопата с черенка упала и отрубила мне большой лоскут кожи на пятке, т. к. я шёл босиком. Рану я засорил, и нога долго не заживала. Я ходил на одной ноге. Вылечить помогла одна старуха-знахарка. Она сварила сварок из воска, топлёного коровьего масла и лиственничной смолы, всё примерно в одинаковой пропорции. Набрала и напарила каких-то трав, сильно посолила солью, вначале отпарила рану, а потом промыла хорошо, намазала сварком рану и завязала чистой тряпкой. Эта процедура ноге дала спокой, не стало токать и долбить, как цыплёнок в яйце, я уснул. Нога стала подживать. Я ещё пару раз ходил к этой старухе. Она очертила кругом раны, что-то шепча, вновь намазала сварком, и через неделю нога зажила, а до этого я недели три еле ходил на одной ноге.
     Ранее, ещё в Кучумове, мне лечили таким же сварком из воска, масла и сосновой серы какую-то язву на икре левой ноги, и сварок тоже хорошо помог. Рана заросла. Масла, может быть, было больше всего, т. к. вначале топили масло, потом воск, а потом смолу и хорошо перемешивали. Получалась незастывающая, но и хорошо держащаяся на ране масса.
Весной 1935 года на заработанные отцом с зимы деньги, мы купили в пластяном четырёхкомнатном бараке одну комнату. Барак был вытянут с юга на север. С восточной стороны были сделаны небольшие сени и входная дверь. На западной стене было одно окно размером 50 на 50 см. Слева от входа стояла печь. Размеры комнаты - 4 на 4 метра. Пол земляной, мазался коровяком с глиной. Мы были очень рады собственному жилью.
     В первой квартире-комнате жили отец и сын Чухвистовы. Сын Михаил был весельчак и балагур лет 20-22-х.
     Рядом с нами (во второй квартире) семья белорусов Чернолевских. Отец их, Кузьма, сварливый ругатель, вечно недовольный жизнью. На сына своего, Лёньку, моего ровесника, вечно кричал: «Лёнька, чёртов черногуз, ты иде? Подь сюды!!!» Кузьма был крайне странный человек. Пока мы жили с ними
рядом, ни одной ночи не прошло, чтобы он не стучал в хате, - мастерил, но никогда не было видно чего-нибудь сделанного. За нами, в крайней квартире-комнате, жила большедетная семья мокшанки Прасковьи Кардишовой, у которой была девка-невеста, сын Егорка, старше меня на год, и две девчонки, а мужа не было. Это была певучая семья. Любимая их песня была «Ох ты степь, ты степь, степь Мордовская, как во той степи замерзал ямщик». Хату мы купили у Насти - молодой здоровой отходки «соломенной вдовы», любвеобильной до безудержности.      Весной же этого 1935 года отец нанялся пасти овец колхозников колхоза «Страна Советов» и единоличников села Верх-Тарки. Мы с Николаем с радостью помогали ему, т. к. вечером мы по очереди ужинали у владельцев овец. Летом, во время отдыха на пастбище, отец много рассказывал о себе и своей семье, о прошлом, о службе в солдатах и многом другом. Беда лишь в том, что очень многое выветрилось из моей памяти. Вот и сейчас я с великим трудом вспоминаю и только кое-что записываю в эти тетради.
     Вспоминается мне ясный солнечный день. Я нашёл осколок тонкого фарфорового стекла от блюдца. Через него взглянул на солнце, было видно просвечивающее солнце. Наслышавшись, что солнце и земля крутятся, я стал уверять, что вижу, как солнце крутится. Смотрели в это стекло и брат Николай, и отец, но не могли признать правильным моё легкомысленное утверждение. Но я упрямо твердил, что вижу, как солнце крутится. Как видите, моё первое «научное» утверждение было глубоко ошибочным. Овец пасли до того времени, как выпал снег. Осенью 1935 года в школу я не пошёл. В декабре в одну из суббот я собрался и пошел вместе со всеми.
     Пробыл в школе один день, а следующий день воскресенье. А в понедельник я в школу не пошёл, т. к. некоторые ученики, зная, что я хожу по миру, посмеялись надо мной.*
     В феврале 1936 года родители решили перебираться ближе к родине. Мы выехали из Верх-Тарки. Мама и мы с Николаем уехали в Скоблино, а отец остановился в Петухово и стал работать вольнонаёмно в колхозе «Россия» в селе Больше-Приютном Петуховского района.
     Мама, Николай и я жили с февраля по май в Скоблино у тётки Авдотьи Савельевны Букиной в улице Гайной. Дом был из толстых в обхват брёвен, высокий и тёплый. Тётка Авдотья всячески помогала нам материально, главное в ту пору - это питание. Поила нас молоком, кормила похлёбкой, с хлебом было, конечно, туго. Сама она была 52-х лет, но у неё было очень сильное варикозное
_____________
*Вероятно, к Верх-Тарскому периоду относится Ванино воспоминание, как он пошёл с чайником за костянкой и уже набрал почти полный чайник, как вдруг чуть не наступил на змею. В испуге он отскочил в сторону и там едва не наступил на двух змеёнышей. Он говорил, что так, как тогда, он никогда ещё не пугался. Ведь он ходил по лесу босиком. Потом очень жаль было просыпанных ягод. Тогда же, наверное, и Марина Дмитриевна участвовала с какой-то компанией в сборе кедровых орехов. Они ушли в лес на две недели. Расстилали под деревьями полога, били по стволу колотушками. Более молодые забирались на кедры и оттуда сбивали шишки. Потом специальной тёркой отделяли орехи от шелухи шишек. В общем, это был очень непростой промысел. И всё время
в лесу босиком, а змей было очень много. (Н.Л. Багрецова).
расширение вен, узлы часто прорывались, и кровь подолгу бежала из ран. Поэтому в колхозе она не работала, хлеба на трудодни не получала, зарабатывал один Иван Васильевич, её сын. Жили они
бедно. Выручало её умение вести экономно хозяйство и работоспособность в огороде, благодаря которой она выращивала очень много овощей, это и улучшало их питание, да и на нашу долю доставалось немного.
     В мае 1936 года мама, Николай и я выехали из Скоблино и переехали к отцу в Больше-Приютное, где опять была новая среда, новые люди и новые квартиры (у Митрохиной, у Лепшиной, у Баева).
      До школы моё поведение определялось инстинктами, образным мышлением, ну и, конечно, были и элементы рассудка. Мне кажется, что я очень рано начал рассуждать, т. к. постоянное отсутствие крова над головой, отсутствие постоянного места жительства, отсутствие хлеба насущного были важнейшими факторами и условиями к трезвому размышлению и соответствующему серьёзному и терпеливому поведению в семье и в обществе. Обстановка сразу ставила вопросы: кто есть кто? что есть что? как быть? каким трудом это добывается?
     Не имея достатка и хлебая нужду, мы с Николаем рано познали цену вещам, людям и рано научились соизмерять свои возможности с удовлетворением своих потребностей. Ничего лишнего в запросах, лишь бы иметь самое необходимое, самое нужное, без чего невозможно обойтись. Как в питании, так и в одежде, обуви и в личных вещах. Вот поэтому у нас с детских лет выработалось отвращение к излишествам и всякой мишуре, которые мы считаем чуждым, излишним, ненужным (значки, безделушки, хрусталь, ковры, дорогие престижные вещи и т. д.). Я считаю, что всё это излишества, без которых можно обойтись.
     И наоборот, нужные, полезные вещи нужны в достатке и даже с запасом, такие, как добротная обувь, одежда, позволяющие сохранять здоровье. В достатке нужно иметь ценные, необходимые продукты питания, а также корма для скота, необходимые орудия
труда для работы в личном подсобном хозяйстве. Короче - рациональность.*

... Немалую роль сыграла в формировании моего характера и мать, которая всё время нам давала наказ: «Вы у меня будьте тише воды, ниже травы! Вы ведите себя смирно, чтобы не ржавело моё сердце из-за вас». Она своими систематическими напоминаниями умела навязать своё мнение, подавить волю и инициативу. Она умела вселить неверие в собственные силы в самый неподходящий момент, когда надо было вселять веру в силу ребёнка. И всё это часто делалось под предлогом благих намерений, но получалось диаметрально противоположное действие. Человек, привыкший подчиняться, сознаёт этот надлом не сразу.
     Я сделал главный вывод: «Человек должен очень рано научиться мыслить, рассуждать. Как можно раньше выработать свою самостоятельность в принятии собственных решений, но всегда рассуждать, рассуждать и учиться предвидеть будущее. Не бросаться на авось, как бабочка на огонь, т. е. надо как можно раньше стать самостоятельной личностью. Быть последовательным в своих рассуждениях, хотя рассуждая, следует сопоставлять свои мысли с совершенно противоположными мнениями, это позволит сделать правильный шаг».


8.10. ЖИЗНЬ В БОЛЬШЕ-ПРИЮТНОМ

     Продолжаю рассказ о жизни в Больше-Приютном. В мае 1936 года мы поселились у Митрохиной. В июне перешли на квартиру к Лепшиной Марии Николаевне в избу, сделанную из жердей и засыпанную глиной между жердями, с плоской крышей. У Марии Николаевны была девочка лет 4-х, болевшая «усьяном» - эхинококком. Она очень сильно страдала от болей и почти всё время плакала.
     Кроме нас у Марии Лепшиной на квартире жили старик со старухой, старик пас индивидуальное стадо. Ходил он летом в огромной туркменской мохнатой овчинной шапке. Шапку он повесил у порога. Мне пришла в башку дурацкая идея: я надел шапку старика и вышел на улицу. Я решил заглянуть в избушку через окно. У окна сидела больная дочка Марии Лепшиной. Когда я впялился в окно в этой огромной мохнатой шапке, девочка сильно напугалась, громко закричала и очень долго плакала, никак не могла успокоиться от испуга. То, что я впялился в шапке в окно, видела старуха, жена пастуха. На другой день она взялась лечить девчонку от испуга, стала выливать на воске. Воск вылился какой-то бугристой массой, и старуха, зная достоверно, что я напугал девочку, истолковала так, что это на воске вылился я в мохнатой овчинной шапке. Мария Лепшина в порыве гнева меня прокляла.

      Девочка была больна эхинококком, здоровье её было сильно подточено, живот от пузырчатого червя казался огромным. Но видимо, и нервное потрясение было очень сильным. Недели через две она умерла. Мария Лепшина не плакала, т. к. поняла, что смерть девочки развязала ей руки, ведь рано или поздно девочка всё равно бы умерла. Вскоре она вышла замуж за Моисеева Егора. После этого мы были вынуждены перейти на другую квартиру к Баеву Роману Павловичу. Какую роль сыграло проклятие Марии
Лепшиной в моей жизни? Не знаю, сыграло ли, но неприятный осадок остался у меня на всю жизнь.
       1 сентября я пошёл учиться в первый класс Больше-Приютинской школы (1936 г.). Моей первой учительницей была Екатерина Фёдоровна Чащина.
       Николай пошёл в 4 класс вторично, т. к. в Верх-Тарке он не доучился (уехали в феврале).
       Екатерина Фёдоровна нас учила всего одну четверть. Она нам всем очень нравилась, как учительница. Она отнеслась ко мне с доброй душой и добрым сердцем, она видела в нас людей. О ней я и сейчас с благодарностью вспоминаю.*
       Но вот решением директора Владимира Петровича Альшевского* решили её перевести учителем в 4-ый класс, а наш класс передать его жене Александре Михайловне. Почему-то сделали так, что она провела у нас первый урок, а после второго должна была перейти в 4-ый класс. Мы об этом узнали, когда прозвенел звонок на 2-й урок. Альшевский пришёл к нам в класс за Екатериной Фёдоровной. Я самый первый ухватился за дверную ручку, остальные мальчишки и многие девчонки ухватились за меня, и мы стали держать дверь, не пускать директора. Альшевский вначале не мог открыть дверь, но, видимо, сильно рассердившись, напряг все свои силы, упёрся ногой в стену и открыл дверь. Мои руки не смогли удержать дверную ручку против силы взрослого мужчины, но открыл дверь он с большим трудом. (Мне было 9 лет и 9 месяцев). Мы протестовали против того, что от нас уберут нашу любимую учительницу, но нас не послушали, Екатерину Фёдоровну увели, а Александру Михайловну привели. Прощание было бурным, а встреча с новой учительницей была комом, не радостная, даже оскорбительная для достоинства Александры Михайловны. Наши взаимоотношения в первые недели были не очень хорошие. Но, в конце концов, обида была забыта, и отношения наладились.
       1-й класс я окончил с отличием, и был премирован тапочками и книжкой стихов А.С. Пушкина. Николай 4-й класс тоже окончил с отличием, и получил книгу Пушкина «Евгений Онегин», а также игру типа шахмат с четырьмя конями, но без всех остальных фигур. Учительница А. Альшевская тоже осталась в моей памяти, но она оставила в сердце меньше симпатии, чем Екатерина Фёдоровна Чащина. Завучем в школе была Варвара Григорьевна Мотовилова-Панова.
______________
*Ваня рассказывал, как однажды в начале учебного года, когда дети играли на перемене,
учительница спросила его, откуда он родом. Ваня обстоятельно ответил ей, назвав и деревню, и район, и даже сельсовет. Она с уважением посмотрела на него и похвалила. Эта похвала очень ободрила его, и он впервые почувствовал себя не хуже других детей. (Н.Л. Багрецова).

     Мы с Пановыми жили рядом, с их сыновьями Виталькой и Шуркой иногда вместе играли.*
     В одном классе со мной училось много мальчишек. Больше всех я сошёлся с Петром Анисимовым и Василием Назаровым. В нашем классе учились два Ивана Баева, оба были Егоровичи. Второй Баев в 70-х годах был зам. председателя Курганского горисполкома. Но больше всех я уважал Княгинкина Кузьму,
доверял ему, играл и общался с ним, хотя он был старше меня и учился уже в 5-м классе. Под его влиянием я стал увереннее стоять за себя. 
     Однажды он высказал мне с укоризной: «Эх, Ваня, если бы я имел столько силы, сколько ты, я бы никогда не стал терпеть обиды, как ты. Я бы на твоём месте отлупил всех обидчиков, а ты терпишь!» Эта критика запала мне в голову, и вот что однажды получилось.

     Зимой мы постоянно находились в библиотеке, где был небольшой читальный зал. В библиотеке мы играли в шахматы. Она была пристроена к клубу, стоило пройти маленький коридор, и мы оказывались в клубе. Там мы обычно устраивали борьбу. Большинство ребят ко мне относились неплохо, но для двоих я всё ещё был чужаком. Это были Пашка Моисеев из моего класса и Ефимка Кочеров - из второго. Они всегда были настроены против меня и всегда стремились причинить мне неприятности. Но в одиночку у них не хватало силы, чтобы справиться со мной, это их злило, и они всегда подбивали ребят, кучей нападали на меня и валили, чтобы посильней намять мне бока. Но мне стоило только уцепиться за кого-нибудь из них руками, и я подминал его под себя и всё равно оказывался не на самом низу. Вся «куча мала»

________________
*Видимо, к этой семье относится смешная «легенда», которую Ваня и Марина Дмитриевна нередко со смехом вспоминали. Сам Панов тоже был из интеллигенции (или учитель, или зав. клубом). И вот они надумали купить корову. Купили. Корова оказалась ужасно неспокойной и никак не давалась доиться. Перепробовали всё: путали ей ноги, Панов держал корову за рога и пр. Наконец обнаружили, что корова стоит спокойно, когда рядом играет патефон. С тех пор корову доили с патефоном.
И ещё. Ваня нигде не говорит об этом, но видно, что его хождения по миру прекратились. Видимо, легче стало с работой, изменилось к ним отношение, возможно, это было только местным явлением, Больше-Приютинским.
Не знаю, в какой деревне это было, но он рассказывал мне, как однажды на него
набросились в одном дворе собаки и начали трепать, к счастью, мужик успел выбежать из избы и отогнать их. (Н.Л. Багрецова).

наваливалась, и больше всех доставалось тому, кто оказывался на деревянном полу.
     Ефимка Кочеров шёл на всякие ухищрения. Однажды, видя, что я стою недалеко от клубной сцены, он залез на сцену и оттуда решил нанести сокрушительный удар. Он со сцены прыгнул на меня, чтобы подмять меня под себя резким броском и весом своего тела. Я еле устоял, почувствовал боль в пояснице. Но я успел обхватить его обеими руками, удержал на весу, а потом резким движением опрокинулся всем телом на него. Ефимка сильно, с большим стуком, ударился затылком о деревянный пол. Он в судорогах задёргался по полу, потом заревел, поднялся, и его начало рвать. С тех пор Ефимка Кочеров не нападал на меня. Лишившись поддержки Ефимки, не стал нападать и Пашка Моисеев. Этот случай изменил отношение ко мне больше-приютинских ребят. На меня перестали нападать даже кучами.
    Мне сильно запомнился вечер 31 декабря 1936 года, вечер встречи нового, 1937 года. Новогодняя ёлка была установлена в клубе. Мы все, школьники, пришли на ёлку. Дедом Морозом был Леонид Васильевич Панов - учитель труда. Он был одет в белый халат с большим количеством ваты. На ёлке горели свечи - открытым огнём. Леонид Васильевич попятился к ёлке,
коснулся ватой до горящей свечки и сам вспыхнул. В одно мгновение образовался огненный шар. Пока с него срывали костюм, у него сильно обгорели лицо и руки. Он долго лечился в больнице. Новогоднее празднество было испорчено этим трагическим случаем. Нам быстро раздали подарки и отправили по домам. Пока я буду находиться в здравом рассудке, мне этого случая не забыть.
     Весной 1937 года отец заключил договор с Теплодубровским маслозаводом, что он нарубит заводу 200 кубометров дров. После окончания школьных занятий вся наша семья откочевала в лес, в деляну-лесосеку. Деляна была за деревней Богданы, км в 15 от Больше-Приютного. В лесу мы сделали большой шалаш и в нём жили. Печёный хлеб мы получали по договору в Больше-Приютном, а крупу и другие продукты нам выдали сухим пайком, из них мама варила приварок.
     Мы пилили уже около месяца или даже больше, напилили 150 кубометров дров. Обязанности были чётко распределены. С корня пилили отец с мамой или с Николаем, распиливали на полуметровые поленья мама с Николаем, отец колол дрова, а я обрубал сучья и стаскивал чащу в кучу.
     Однажды у нас кончился печёный хлеб, и я был отправлен в Больше-Приютное за хлебом. Отец стал обрубать сучья и таскать их в кучи вместо меня. Видимо, надсадился, это стало толчком, поводом к обострению его болезни.
     Когда на другой день я пришёл из Больше-Приютного, отец уже лежал больной в постели. Вечером мама пошла в Больше-Приютное за подводой, чтобы увезти отца в Петухово в больницу, и только к вечеру мать приехала на какой-то кляче. В ночь они поехали в Петухово, потом его отправили в с. Пашково Петуховского района, потом вновь перевезли в Петухово. Отец лежал в больницах больше месяца. Мы, т. е. мама, Николай и я
продолжали пилить дрова, чтобы выполнить договор. Договор был выполнен, и мама получила расчёт.

8.11. ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОДНОЕ СЕЛО

     После этого семья настроилась вернуться на родину, т.е. в Скоблино. Мы забрали в Больше-Приютном свои вещи и поехали в Петухово. Подождали, когда из больницы выпишут отца, и в июле 1937 года вернулись в Скоблино. На станции Петухово я последний раз увидел любимую учительницу Екатерину Фёдоровну Чащину. Она тоже куда-то уезжала.*
     Отца и мать приняли в колхоз «Красное знамя» в Скоблино. Отцу предложили пасти скот, принадлежащий колхозникам улицы Логоушка. Мы приехали около Ильина дня и поселились у тётки Авдотьи Савельевны.
     Позже мы переселились в Логоушку, жили на квартире у старушки Офимьи Ивановны Махниной. Старуха жила вместе с нами, она была добрая, но страдала эпилепсией, и её часто били приступы. Жили мы у неё остаток 1937 года и до
апреля 1938 года, а потом купили избу у Константина Ивановича Багрецова за 220 рублей. Договор о покупке избы у меня хранится
___________________
*В записках нет никаких объяснений, почему они решили возвращаться домой раньше определённого им срока, почему в Скоблино тоже никто не возражал, и даже сразу приняли их в колхоз. Возможно, тут сыграла роль принятая в конце 1936 года новая Конституция? (Н.Л. Багрецова).

и сейчас в папке документов семейного архива. Как мы были рады тому, что обрели собственную избу для постоянного места жительства! Изба была построена из толстых сосновых брёвен не менее, чем 150 лет назад, крытая тесовой крышей. К избе были пристроены сени из берёзовых брёвен. Половина сеней была отведена под кладовку, где хранились зерно и другие вещи. На дворе была саманница с вывалившейся задней стеной. Около избы был огород около 7 соток, в огороде колодец с обвалившимся срубом. Вот и всё.
     Весной 1938 года отец снова нанялся пасти скот логоушенских колхозников. Мы с Николаем и в прошлом году помогали ему, и теперь, приходя из школы, высвобождали мать и отца, чтобы они посадили овощи в огороде и делали другие хозяйственные дела по дому.
     Живя у Офимьи, мы купили в Куртамыше тёлку-годовушку за 200 рублей. Как мы её лелеяли! Всё время подкармливали её кусками хлеба. Постоянно чесали ей шерсть, она была ручная и ходила за нами по пятам. Надеялись, что она будет спокойной коровой, но надежды наши не оправдались. Когда она отелилась и пришла пора её доить, она сильно билась и лягалась. Её связывали, но она всё равно билась до того, что, бывало, упадёт. Мучались с ней около года, и всё же отвели на базар в Куртамыш и продали с грехом пополам. Купили другую корову, белой масти с красными ушами, по кличке Аганька. Это была довольно крупная, спокойная корова, молока давала мало, литров 8 в сутки, но зато очень сильная. Когда отец её обучил ходить в упряжи, она возила сено, солому, картошку, как лошадь, что во время войны было исключительно ценно. Мы возили на ней и дрова, и другие грузы. Продавший её хозяин был из деревни Птичье Шумихинского района, а в какую деревню купили нашу неспокойную корову, я не знаю, но думаю, что нас долго поминали недобрым словом.
     Отец, оставаясь дома, построил стайку для коровы из жердей с засыпными стенами. Засыпал стены всяким мусором и землёй. В мусоре оказались и стебли табака - два или три, веника, которые отец засыпал в стену. Через три года, в 1941 году, когда не стало табака, он вспомнил про эти засыпанные стебли табака, разобрал стену стайки, достал стебли и искурил их. Стену, конечно, заделал.
     Отец ремонтировал изгородь в огороде и палисаднике. Короче говоря, усадьбу приводил в порядок. Мама днём ходила на колхозную работу. Ей, как колхознице, надо было выработать минимум трудодней. Сколько? Не знаю, но думаю, не меньше, чем 300 трудодней. Приведу пример. На вязке снопов пшеницы вручную надо было в день навязать 20 куч, в куче 20 снопов, значит всего 400 снопов. За это начисляли 1,5 трудодня. Снопы вязали из пшеницы, скошенной лобогрейкой. Снопы надо было не только связать, но и стаскать в кучи. Чтобы выработать минимум трудодней, надо было напряжённо и добросовестно работать 280-290 дней в году. В 1938 году мы обзавелись утками, завели кур и поросёнка, короче, у нас появилось хозяйство, и, следовательно, на нас распространились законы о выплате налогов по обязательному обложению на каждый колхозный двор: 40 кг мяса, 365 л молока, 1,5 овчины, 200 кг картофеля, свиную шкуру, 100 штук яиц, 2,5 кг табака (махорки) в сухом виде, плюс денежные налоги: страховки, самообложение, подоходный налог и т. д. Получал колхозник только трудодни, на трудодни получал натуральную оплату хлебом. Размер натуроплаты зависел от экономики колхоза, от его доходов, урожайности зерновых и продуктивности скота. Поэтому обычно после подведения годовых итогов на заработанный трудодень выплачивали, в основном, только хлеб. Денег и других продуктов не давали, даже в самые урожайные 1937 и 1938 годы.
     В 1937 году колхоз «Красное знамя» получил урожай зерновых 20 центнеров с гектара. Колхозникам выдали по 8 кг на трудодень: по 1 кг ржи, и по 7 кг пшеницы.
     В 1938 году наша семья получила 15 центнеров пшеницы. Хлеб был в этом году по следующим ценам: рожь - 1 или 2 рубля за пуд, а пшеница - 8 рублей за пуд.
       Деньги колхозник мог выручить только от продажи зерна, картофеля, скота, мяса. Поэтому денег у селян было мало. Деньги колхозник тратил на уплату денежных налогов и на покупку обуви и одежды, сахара, керосина и мануфактуры. В сельские магазины мануфактуру привозили редко. Очереди за мануфактурой устанавливались за день раньше привоза её в магазин. Скоблинцы стояли в очереди и день, и ночь. При открытии магазина была такая давка, что слабые падали, и их затаптывали ногами. Наши отец и мать из-за недостатка денег обычно не стояли в очередях, стояли мы с Николаем, а отец и мать приходили тогда, когда люди уже зашли в магазин. Т.к. мы не занимали очередь в числе первых, нам очень редко доставалась мануфактура на рубашки и на бельё. Поэтому бельё мы носили холстяное, редко когда удавалось купить коленкоровую рубашку. Верхние рубашки были из дешёвенького ситчика самой непривлекательной расцветки. Хлопчатобумажные пиджаки и брюки были у нас не первой молодости и с большим числом заплат. Обувь: ботинки фабрики «Скороход» на резиновой подмётке, чаще без каблуков. Подошва долго не терпела и отставала, поэтому ботинки промокали даже при маленьком дожде. Верхняя одежда, стежёная ватой, была тоже весьма ветхая и холодная.
     За керосином были большие очереди. Покупать керосин входило в мои обязанности. Когда мы приехали в Логовушку, я вначале сошёлся со сверстником Федькой Махниным (Фёдором Лукичом), который учился на класс старше меня. Вначале мы часто ходили друг к другу, но дружба наша нарушилась на почве покупки керосина. Однажды мы узнали, что завтра привезут керосин. Мы договорились с Федькой, что пойдём за керосином. В 3 часа ночи Федька пришёл ко мне. Я быстро собрался, взял двухлитровый глиняный кувшин с длинным узким горлышком, и мы пошли. На горлышке кувшина была привязана верёвочная петелька, я надел её на руку. У Федьки же был стеклянный пузырь в виде шара с длинным горлышком литра на три.

     К магазину мы пришли первыми, никого не было. Дело было зимой, стоять приходилось на улице около магазина, мы стали замерзать. И вот Федька начал толкаться. Я выставил руки вперёд для защиты. А так как мой кувшин глиняный был на верёвочке, одетой на руку, кувшин качнулся и ударил по стеклянному шару Федьки. Федькин кувшин треснул. Ночь была лунная, я посмотрел на луну через кувшин - не просвечивает. Надул ртом воздуху в кувшин - не продувается, значит цел. А на Федькином кувшине сразу стала видна при лунном свете трещина, и воздух продувался. Федька тут же обиделся на меня, разъярился и полез драться. Я свалил его на снег и начал мять ему бока, нас разняли подошедшие в очередь женщины. Федька заревел и начал дразнить меня: «Жиря, вот погоди, я тебе ещё задам!» Но на меня больше не полез драться. Взял свой стеклянный кувшин и пошёл домой за другой посудой. Так расстроилась наша дружба с Федькой. Между нами возникла неприязнь, которая сохранилась до сего дня. Жили мы друг от друга через дом, постоянно встречались. Бывали и противоречия, которые Федька иногда пытался обратить в драку, но я его быстро усмирял. Вообще же Федька Махнин был задиристый, «скребок». Учась в 5-ом классе в Песках, он задрался со своим одноклассником Колькой Кокориным, «Шишляком» (кстати говоря, двоюродным братом Стёпки Кокорина, у которого мы жили на квартире в Верх-Тарке).
     Так вот, этот «Шишляк», весьма нервный парень, ударил Федьку в спину ножом-складешком. Правда, рана была небольшая. Впоследствии Федька в возрасте 35 лет, имея жену, изнасиловал старуху, за что получил срок заключения. Последний раз я видел Федьку в 1949 году. Он служил на Тихоокеанском флоте и был в отпуске, а я в то время учился в ОмСХИ, приехал на зимние каникулы. Вот мы с Федькой и Сашкой Махниным (Руфининым по матери), встретившись в Логоушке, от нечего делать, пошли в улицу Пережогину, надеясь где-нибудь встретить девушек. Но дело было днём, и мы никого не встретили, оказались около плотнической мастерской и решили зайти туда погреться. Мастер-подеревщик Василий Андреевич Пережогин ремонтировал колёса к телеге. Вслед за нами в мастерскую вошёл председатель колхоза «Искра» (после слияния скоблинского колхоза с камаганским, колхоз стал называться «Искра») Капитон Егорович Кармацких. Он поздоровался с нами, завязалась непринуждённая беседа. Кармацких был умный человек, всегда приглядывался к людям, хотел понять их внутренний мир: «Кто-чем дышит». Вот он и решил нас ковырнуть, умеем ли мы мыслить и рассуждать. Он и задаёт нам вопрос: «Скажите-ка, парни, почему раньше мужики перед тем, как смолить колёса, в смолу клали соль?» Федька и Сашка сразу сказали, что не знают. Тогда он обратился ко мне: «Ну, а ты, будущий агроном, что скажешь?»
     Учёностью меня не огорошить. Я сказал, что соль и смола в химическую связь между собой не вступают, но образуют механическую смесь нового качества, т. к. соль обладает большой водоудерживающей способностью, она прочно держит вокруг кристаллов и вокруг молекул плёнку воды. Вода смолу делает вязкой, и смола крепче держит, склеивает части колеса, колесо становится прочнее... Капитон Егорович посмотрел на меня и, обращаясь к Василию Андреевичу, говорит: «Смотри-ка, дядя Василий, у Василия Савельевича парень-то не дурак, молодец! Всё верно сказал. Давай, учись, да приезжай к нам работать».
     Вечером этого же дня мы пошли на вечёрки в Пережогину к Любке «Шахоньке». Прозвище Любке досталось от её бабки, которая была известна в деревне, как знахарка и колдунья. В этот вечер девушки по каким-то причинам не пришли. Мы посидели недолго, надеясь, что девушки ещё придут. Сашка вначале немного попиликал на гармошке. Играл он плохо, брату своему Лёньке он, как говорят, «в подмётки не годился». А потом он поставил гармошку и начал издеваться над Любкой. Вначале он оскорблял её словами, а потом начал ей кулаки подсовывать под бока. Я возмутился и остановил его, сказав, что нельзя издеваться над человеком.
     Сашка на меня обиделся, что я не дал ему закончить его кураж. Мы ушли из Пережогиной и разошлись по домам. Вот такова была наша последняя встреча с Федькой и Сашкой. Впоследствии Сашка совершил убийство.
      Было это так. В деревню Петровку приехал парень из д. Пермяковки (под Юргамышом). Парни спросили его, зачем он приехал. Он отвечал, что сватать девушку. Тогда петровские парни говорят: «Сейчас мы тебя женим. И начали его бить. Сашка Махнин, случившийся здесь, вооружился ножничиной, т. е. одной половиной ножниц для стрижки овец. Он ударил пермяковского парня в сердце и заколол. Сашку Руфинина осудили, отправили в Ачинск, и там, в Ачинских лагерях, его убили заключённые. Федька же жив и поныне, живёт в Челябинске.
     Но вернёмся к семейному повествованию, в 1938 год. Я учился во втором классе. Нашему классу не повезло на учителей. Вначале нас учила учительница Зайцева, она уехала, стала учить Данилова. Данилова уехала, тогда из Юргамыша приехал учитель Калинин. Он не обладал хорошей методикой по русскому и арифметике, но очень доходчиво объяснял и особенно хорошо рисовал, привил нам всем интерес и желание к рисованию. (Этот Калинин, как я догадался, был отцом Калинина Валентина Владимировича, учителя физики в «Сибиряке», тоже очень хорошо рисовавшего). После того, как Калинин, проучив нас третью четверть, уехал, нас стала учить Зиновьева Клавдия Антоновна, жена директора школы. Это была опытная и властная учительница. Она взялась за наше воспитание, но мы были уже сильно распущены. Я не относился к числу учеников, которые не хотели учиться, но с дисциплиной и у меня не всё было в порядке, т. к. я был подвижным человеком. Клавдия Антоновна была не объективный, а предвзятый человек, делила учащихся на любимчиков. Внешний вид для неё был основным критерием. Я же был некрасивым, конопатым, может быть, поэтому она меня невзлюбила. Однажды была политинформация, Клавдия Антоновна стала спрашивать о международных событиях. Те, кого она спрашивала, молчали, как в рот воды набрали, а я поднимал руку и сгорал от нетерпения, желая высказаться, говорил: «Я скажу! Я скажу!» Она подошла ко мне и говорит: «Ты сиди, живая газета!»
     Ученики, которые не любили меня, подхватили это, и к моему прозвищу «Ваня-Жиря» добавилось ещё «Живая газета». Я, конечно, к Клавдии Антоновне тоже стал относиться с недоверием, и у меня потухло желание стараться в учёбе.

     Клавдия Антоновна учила нас первую четверть в 3 классе, а потом наш класс передали Анне Андреевне Головиной. Она была менее опытной учительницей и ещё имела серьёзный изъян: она была молодая, незамужняя и довольно лёгкого поведения.
     В нашем классе было много переростков, например, Генка Чудинов (1924 г.), Андрюшка Пережогин (1924 г.) и ещё много ребят и девочек 1924 года рождения (я был 1926 года рождения и уже считался переростком). И вот эти парни, узнав о любовных делах Анны Андреевны, перестали абсолютно ей подчиняться. Создалась совершенно нетерпимая обстановка. Она стала выгонять их из класса, а они не выходят. Однажды она попыталась вытащить из-за парты Генку Чудинова, и он воткнул ей в руку ручку со стальным пером. С тех пор она, если надо было кого-то выгнать из класса, стала приглашать пожарника Григория Яковлевича Дубровина из находившейся рядом пожарки, он приходил и выводил Генку из класса. Геннадий был круглый сирота, родители его умерли в 1933 году. Он рос неврастеничным, психически неуравновешенным сорванцом, не имел над собой никакого контроля. И только Дубровин Г.Я. мог оказать на него некоторое влияние, т. к. с родителями его жил когда-то рядом и находился с ними в дружественных отношениях.
     Мы, ученики, в ту пору, конечно, не понимали, что эта группа  переростков, ведущая систематическую междоусобицу с учителем, нас жестоко и безжалостно обкрадывала. Они не учились сами и нам не давали. Поэтому у нас в классе не создалось высокосознательного ядра учеников, которые поддерживали бы учителя и поставили бы ультиматум переросткам, чтобы их обезвредить. Многие мальчишки из числа благополучных, тянулись за переростками, пытались подражать им. Учёбы почти не было.
   После разрыва с Федькой Махниным я подружился с Александром Петровичем Багрецовым, он приходился мне очень дальней роднёй, из ветви Дорониных, 1925 года рождения. Это был настоящий, преданный друг. Мы с ним доверяли друг другу множество тайн и сокровенных мыслей. Короче, жили душа в душу. Но, увы - в 1943 году он был взят на фронт и там погиб. Я очень переживал потерю друга. Но тогда, в 1939 году, мы были всё время вместе.
     Продолжаю о школе. Итак, мы мучались с Анной Андреевной Головиной до третьей четверти 3-го класса. После ареста Рындина (первого секретаря обкома партии в городе Челябинск), к нам в Скоблино прибыла Чебыкина Людмила Васильевна - бывший личный секретарь Рындина. Ей не было оказано доверия работать в аппарате обкома партии. Она стала учить наш класс. Что сказать, Людмила Васильевна и Анна Андреевна отличались друг от друга, как небо от земли. Людмиле Васильевне было уже 35-40 лет. Это была строгая, очень сдержанная, настойчивая и требовательная женщина. Слов на ветер она не бросала. Это была женщина не только с житейским, но и политическим опытом работы, обладала и обаянием, и даром психологического понимания людей. С её приходом сразу изменилась атмосфера в классе. Повысились дисциплина и рабочий настрой учащихся. Даже переростки стали походить на учеников.
     Короче говоря, нам повезло, что Людмила Васильевна стала нашим учителем. Она доучила нас до четвёртого класса. В 1939-40 учебном году Людмила Васильевна стала заведующей Скоблинской начальной школы, а Волков Александр Петрович, бывший заведующий, уехал в Юргамыш.
     Табеля мои за начальную школу хранятся в семейном архиве. Как меня оценивали учителя, из табелей можно узнать. Но всё же я скажу, что учение давалось мне легко. И если бы нам повезло с учителями, то я, наверняка, учился бы отлично. И знания были бы более глубокими, да и в смысле воспитания порядочности, думаю, было бы значительно лучше. Я благодарю судьбу и говорю спасибо Людмиле Васильевне Чебыкиной, что она оказалась нашей учительницей.
     Окончив три класса в 1939 году, я сразу после школы стал помогать отцу рубить сруб для колодца, т. к. колодец у нас в огороде провалился и мы ходили по воду к Луке Евгеньевичу Махнину (к Федьке). Сделав сруб, мы откопали с отцом колодец, углубили, выбросили старый сруб и опустили новый. После того, как вычерпали полностью колодец и вычистили его, вода
оказалась вполне пригодной для питья и даже лучше, чем у Махниных. И в воде мы не стали иметь затруднения как для питья, так и для водопоя скота и поливки огорода.
     Лес доставать было очень трудно, однако отец решил срубить ещё и баню. Он договорился произвести санитарную рубку в бору, и на корове Аганьке мы вывозили подходящие сосновые бревёшки и для колодца, и для бани. К сенокосу мы с ним управились. Но надо учесть, что днём отец работал мастером-подеревщиком в Логоушенской бригаде №1. Там он делал колёса, телеги, брички, кормовики-мешенинники, роспуска, брички с дробинами. Делал вилы, грабли, косовища к косам, носилки для возки копен - кстати говоря, это было его собственное изобретение, которое очень облегчало и ускоряло работу. Делал он также двери, рамы, кадушки - словом, всё, что требовалось в колхозном хозяйстве. Его работу люди высоко ценили. Если сделает Василий Савельевич, так этим орудием работать легко и любо. Косу ли насадить, или топор на топорище - всегда приходили к нему. Он никому не отказывал. Делал не торопясь, но умело. Работать тупым или разболтанным инструментом сроду не любил, поэтому инструменту, его точке и правке уделял много внимания. Наточить пилу, сделать развод зубьев - шли к Василию Савельевичу. Мужиков учил, а женщинам делал сам.
     Точить топоры и железки к рубанкам он привлекал и меня - точило крутить. Точило было с водой, поэтому инструмент не откаливался, затачивался очень остро, но зато процесс заточки был очень длительным. Свой инструмент отец никому не давал, потому что некоторые соседи по небрежности делали на инструменте зубрины, а выточить зубрину требовало большого труда с привлечением помощника для вращения точила. Зазубренным же инструментом работать он просто не мог. Поэтому чистота поверхности сделанных им изделий была высокого класса, имела хороший, даже красивый вид. Хорошо заточенное орудие труда не мозолило рук. Отец постоянно применял поговорку: «Не по делу суди, а по отделке цени». Т. е. не осуждай в начале дела, а цени по отделке, когда вещь закончена.
     Отцу я много помогал и многому учился от него. По его указаниям я «обтясывал бревёшки от корья» и даже делал пазы и рубил в лапу угол для сруба колодца. «Обтясывал и пазил бревёшки» для сруба бани. Ножовкой запиливал шип на бревне для укладки в паз столба. Матки, конечно, укладывал отец. Много помогал и Николай, если его отпускали из тракторного отряда. Когда начался сенокос, я пошёл в колхоз возить копны верхом на лошади и работал до конца сенокоса. И ещё успел набрать много ягод костянки и наломать груздей. По ягоды я ходил в Заречье в сторону озера Новображного к Пепелинской грани. А по грузди ходил чаще всего в бору или по Слободской поскотине, или по Флегошинскому реднику к Шестаковскому логу, или к Чудинову болоту в Долгий колок.
     В 1939-40 году я учился в 4 классе, нас учила Людмила Васильева. Дисциплина в классе была нормальная, учёба шла хорошо, но отличником я всё же не был. Летом 1940 года я вместе с некоторыми своими товарищами сдал документы в Песчанскую НСШ, в 5-ый класс. А летом я опять работал на возке копен в колхозе, но в это лето я работал мало, т. к. в декабре 1939 года мама заболела.
     Она перебирала с женщинами картофель в колхозе. Картофель был ссыпан в большие круглые ямы, накрытые потолком. Ямы были за деревней, на берегу лога. Методику работы они приняли такую: несколько женщин выбирают картофель в яме в вёдра, набранные вёдра они подают наверх женщине. Эта колхозница вёдра с картофелем брала и переносила метров за 30 в другую порожнюю яму. В той порожней яме сидела тоже женщина, которая ссыпала из вёдер картофель. День был ветреный и морозный. Женщины, которые были наверху, работали по часу и менялись, спускались в яму, где теплее. Мама вначале была в яме. Картофель сильно изгнил, она промочила валенки, а потом по очереди вышла наверх с мокрыми ногами. У неё застыли валенки и замёрзли ноги. А ночью у неё заболел зуб на правой стороне нижней челюсти. Дня два она перемогалась в надежде, что боль пройдёт сама собой, но боль не проходила. Она поехала в Песчанскую больницу, но врач Свинина Елизавета Васильевна из-за опухоли десны зуб удалять не стала. Порекомендовала маме греть щёку горячими отрубями или льняным семенем, засыпанными в мешочки и распаренными кипятком. Когда мама стала греть щёку, опухоль увеличилась, и появился гнойник. Мама снова поехала в Песчанскую больницу, но Елизавета Васильевна снова удалять зуб не стала и отправила маму домой. Мама пробыла дома неделю и - снова в Пески. Только теперь, видя, что дело плохо, Свинина направила маму в Юргамышскую районную больницу. Там её положили, но зуб не удалили. В Юргамыше она была десять дней. Отца вызвали в больницу: мать направляют в Курганскую больницу, окружную. Отец с матерью заехали домой, взяли денег и продуктов, поехали в Курган. Но там, видя, что больная в тяжёлом состоянии, направили её в Челябинскую областную больницу. Отец и мать поехали в Челябинск, по дороге опять заезжали домой, ночевали. В Челябинский зубной диспансер мама приехала в феврале 1940 года, месяца через полтора после начала заболевания. Маму осмотрела врач Эсфирь Григорьевна Заборова и сказала: «Ведите её на операционный стол». Как только Заборова надрезала десну и медицинскими плоскогубцами надломила челюсть, челюсть тут же лопнула до половины и, начиная от челюстной связки и до первого резца, была удалена вместе с зубами. Диагноз: остеомиелит нижней челюсти справа. Врач Заборова сказала, что ещё несколько часов без медицинского вмешательства - и больная погибла бы. Лечилась мама стационарно в Челябинском зубном диспансере (на ЧТЗ) с февраля 1940 г. до июля 1941 г. Все хозяйственные заботы и сельскохозяйственные работы легли на плечи отца и мои. Николай в эту зиму был на лесозаготовках от колхоза в Кособродске. У нас с отцом были распределены обязанности. Пока мама была дома, я жил в Песках на квартире у Ивана Павловича Мурдасова. Когда же мама заболела, я стал каждый день ходить из школы домой, а утром рано уходил в Пески 5 км пешком, поспевая к началу занятий к восьми часам утра.
     Только в ненастные дни, когда был буран или перенос дороги снегом, я опаздывал на занятия, т.к. шёл медленнее обычного, а один раз зимой сбился с дороги, далеко (около 2 км) забрал влево в сторону, шёл по глубокому снегу. Пришёл только на второй урок. И так я до конца учебного года ходил домой ежедневно, правда, в самую распутицу, когда дорога стала совсем непроходимой, я жил неделю в Песках на квартире у Мурдасова. Но как только дорога стала проходимой, я вновь начал ходить домой. Подойдя к логу, снимаешь обутки и носки и воду переходишь босиком. Перейдя лог, обуваешься и дальше идёшь. Обязанности между мной и отцом были распределены чётко. Отец стряпал хлеб и доил корову. Я кормил свинью, управлялся вечером со скотом, т. е. чистил в стайке, задавал корм корове и овцам, кормил кур и уток, следил за утками, чтобы не сносили яйца вне гнезда. Для этого приходилось пригонять их с прудка. И если кто гонял уток с пруда, тот знает, что сделать это не так-то легко. Приходилось много побегать и перекидать в них камней прежде, чем они выйдут на берег. Я мыл пол и посуду, носил дрова в дом и т. д.
     Я уже писал, что Николай в эту зиму был на лесозаготовках в Кособродске. К самой распутице он оказался в рваных, изношенных за зиму валенках. Да и не он один, а все скоблинские колхозники, бывшие в Кособродске. Правление колхоза не побеспокоилось о том, чтобы увезти им кожаную обувь и другую сменную одежду на период распутицы. Поэтому Николай, его лучший друг Пережогин Иван Александрович и ещё несколько парней из Кособродска пешком пришли в Скоблино за обувью и одеждой в апреле 1940 года. Вымылись в бане, взяли всё необходимое и на следующий день ушли обратно в Кособродск. Таким образом, Николай не был на работе два дня. На него подали в суд и судили по недавно вошедшему в силу указу. То, что на время распутицы у него и других не было необходимой одежды, во внимание принято не было, причина была признана неуважительной. Николаю присудили год принудительных работ по месту работы с вычетом 25 % зарплаты в пользу государства. Судили его в июне 1940 года, отбывал наказание до июля 1941 г., и его ещё долго не отпускали, не давая расчёт до сентября 1941 года. А Пережогин Иван, пришедший вместе с Николаем на побывку в Скоблино, вообще в Кособродск не возвратился. На суде его не было, и он остался не судим. Так что Николай, поступивший более честно, оказался осуждён. Спрашивается, где справедливость?
    ..Когда две утки вывели утят, работы мне ещё больше добавилось, т. к. утят приходилось пасти и держать под постоянным контролем. Все труды пропадут зря, если не сохранишь утят до осени. Когда стало можно копать и садить в огороде, мы с отцом посадили всё, что надо, в том числе и табак-махорку. Также посадили 15 соток картошки. Когда кончились занятия в школе, мне стало значительно легче, т. к. не надо было каждый день ходить в школу. Я пропалывал овощи и окучивал картофель, а чтобы махорка была крепче, на стеблях обрывал цветы и стебли протыкал ножом: вдоль по стеблю делалась щель до 5 см длиной.
     Короче говоря, бегать, пинать погоду по деревне или играть в казаки-разбойники в дневные часы мне было некогда. Из дома отлучиться я мог только вечером. Поэтому в колхозе на сенозаготовке я работал всего несколько дней.*
     Мы с отцом заготавливали дрова и косили сено на скудных наших покосах. Осенью мы с ним убрали овощи в огороде, выкопали картофель. Вырастили около 25 утят, откормили и забили на мясо свинью.

...

 Книгу "Живая летопись села Скоблино" Вы можете заказать,
связавшись с координатором сайта по E-mail: <
Этот e-mail защищен от спам-ботов. Для его просмотра в вашем браузере должна быть включена поддержка Java-script >
    

 
« Пред.   След. »

 
 
Краевед из Юргамыша Плотников С.В.
Живая летопись села Скоблино
Где вы, Качки-Мутовкины?
Парфентьевское сельцо
Деревня Шибанова, Борина. Шибанов Мыс.
Случайное изображение из галереи
Сейчас на сайте находятся:
2 гостей
 
 
 
                
© 2008-2013 Южно-Уральская Ассоциация генеалогов-любителей. Город Челябинск
При использовании информации ссылка на сайт http://www.uralgenealogy.ru/ обязательна.
Сайт работает на Joomla! Создание сайта - WEBSTRO STUDIO. Дизайн: Rami Ben-Ami, ВЕБСТРО